Онлайн словарь
C D M N T
«
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
П. ПЁ ПА ПЕ ПИ ПЛ ПО ПР ПТ ПУ ПЧ

Песнь победителя (Григорий Климов)/Глава II

[loadfile: templates/common/google_ads.txt is empty]
 
Отексте
АВТОР=Григорий Петрович Климов
НАЗВАНИЕ=Песнь победителя
ДАТАСОЗДАНИЯ=1951
ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
ИСТОЧНИК=
СЛЕДУЮЩИЙ=Песнь победителя (Григорий Климов)/Глава III
Глава III
ИСТОЧНИК=http://g-klimov.info
= Глава II. Солдат и гражданин. =
= 1 =
На фронтах идут бои, а над Москвой полыхают салюты. Внешне война мало заметна в Москве. Тот, кто читал о ожесточенных воздушных боях в московском небе, попав в Москву, удивится отсутствию следов бомбардировки. По улице Горького только один дом разрушен попаданием авиабомбы. Я несколько раз проходил по этому месту, но заметил развалину только, когда мне указали на нее пальцем. Отсутствующие части стен заделаны фанерой, окрашенной и разрисованной как макет на кино-фабрике. Попадания бомб - единичные явления. Нельзя говорить о какой-то планомерной бомбардировке.
Подобная-же картина в Ленинграде. На Ленинградских домах множество царапин от артиллерийского обстрела, почти все деревянные дома на окраинах разобраны и сожжены самими жителями во время блокады в качестве топлива, но значительных следов воздушных бомбардировок опять-таки не заметно.
Многих москвичей интересует один пикантный вопрос. Неужели немцы не имели сил и возможностей бросить хотя-бы пару бомб на Кремль? Просто так, для смеха - чтобы напугать его обитателей. Вреда им все равно не причинишь, так как расположенная поблизости от Кремля самая глубокая станция метро 'Кировская' переделана в правительственное бомбоубежище и связана с Кремлем подземным ходом. Москвичи уверяют, что эти работы были произведены еще задолго до начала войны.
В 1942 году правительство было эвакуировано из Москвы в город Куйбышев. При этом в газетах торжественно подчеркивалось, что Сталин остается в Москве. Москвичи от себя добавляли, что спешно роется подземный ход от Кремля до Волги.
Теперь большинство правительственных учреждений вернулось из Куйбышева в Москву. Москва снова ожила и бурлит почти мирной жизнью. Привязные аэростаты заграждения, каждый вечер поднимающиеся в небо, кажутся чем-то отжившим и ненужным.. Главное, что напоминает о войне, это обилие людей в военной форме на московских улицах. Военных больше, чем гражданских.
К началу учебных занятий с опозданием на десять дней вернулась из санатория Женя. Я даже не знал, где она находилась. Ее квартира была просто замкнута и никто из соседей не знал где она. Это было в характере Жени. Она всегда делала, что ей вздумается и никого не посвящала в свои планы.
Однажды я по привычке зашел потрогать знакомую дверь. На этот раз дверь оказалась не запертой. Я открыл английский замок ключом, сохранившимся в моем кармане и осторожно вошел внутрь.
На огромном диване, свернувшись калачиком под меховым пальто, сладко спала Женя. Она по детски причмокивала во сне губами и чему-то улыбалась. Я присел на край дивана, дрожащими руками достал портсигар и закурил папиросу.
В комнате тот же милый беспорядок студенческой богемы. На столе разбросаны книжки вперемежку с частями женского туалета. Из-под стола выглядывает одна из жениных туфель. Второй туфель можно искать на шкафу или за диваном. Когда Женя хочет спать, то просто взбрыкивает ногами и туфли летят во все стороны.
Налюбовавшись знакомой картиной, я глубоко затянулся и осторожно пустил дым от папиросы в розовые ноздри Жени. Она поморщилась, на секунду приоткрыла глаза и, мечтательно вздохнув, перевернулась на другой бок.
Подождав несколько минут я повторил то-же самое. На этот раз Женя сладко потянулась и, открыв глаза, как ни в чем не бывало промурлыкала: 'А-а-а-х, это ты! Я думала мне просто снится...'
Она, как большой котенок, начала ворочаться под мехом. Теплый аромат пахнул мне в лицо.
'Как ты сюда попал?' - спрашивает Женя.
'Через дверь' - отвечаю я, вертя в пальцах ключ.
Все происходящее для меня так-же неожиданно и нереально, как и для Жени. Я еще не могу поверить что, спустя столько времени, я снова сижу на этом диване, что Женя снова рядом со мной.
Девушка освобождает обнаженные руки из-под меха, с последним сладостным вздохом пробуждения потягивается в стороны как птица, расправляющая крылья. Одна рука чертит по ковру на стене, другая бессильно спадает к полу. Затем я чувствую как два теплых крыла быстро и крепко смыкаются вокруг моей шеи.
'Неужели это не сон', - шепчет голос нам моим ухом, - 'Неужели это ты'.
Я ласкаю моими грубыми руками бархатистую кожу девушки, вдыхаю пьянящий аромат разгоряченного сном тела. Я молчу и не отрываясь смотрю в глаза Жени. Я еще раз переживаю в душе все дни нашей дружбы.
Когда-то бесконечно давно я открыл дверь в одну из аудиторий Московского Энергетического Института, где в этот день производились экзамены. В открытую дверь навстречу мне стремительно выпорхнуло ликующее нечто. Свет солнца из высоких окон аудиторий пронизывал летящие складки легкого платья, золотистой вспышкой светились кудри волос, торжеством победителя смеялись широко открытые лучистые глаза. У меня тоскливо заныло сердце. Я не мог даже понять почему. Наверное подсознательное чувство безнадежной мечты, где наперед знаешь тщетность всех желаний. 'Из нового набора. Сдала первый экзамен', - подумал я только
Позже мы познакомились. Это было лишь внешнее знакомство, так как все студенты знают друг-друга. Иногда она, проходя мимо, не замечала меня. Иногда я отвечал тем-же самым.
Однажды, возвращаясь домой в метро, я поднял глаза и увидел рядом с собой Женю. Я был один, она тоже была одна. Среди незнакомых людей мы почувствовали себя более близко. Завязался разговор. Я соврал, что я тоже студент, но со старшего курса. Мне не хотелось признаваться Жене, что я научный сотрудник в этом же Институте.
Научный работник в глазах студентов - это нечто вроде знака дифференциала, нечто неопределенное и непонятное.
'Что вы сейчас собираетесь делать?' - после пяти минут разговора неожиданно спросила Женя.
Я пожал плечами. Не буду-же я говорить, что дома меня ждут чертежи и таблицы, от которых у нее пробежит мороз по коже.
'Тогда поехали со мной', - безапелляционно заявила Женя, - 'Помогите мне сделать кое-что дома. Я теперь одна и не могу со всем справится'.
Я подумал, что Женя заставит меня решать какие-либо задачки. Я был в восторге и представил себя в полное ее распоряжение.
'Там работы хватит', - утешила меня моя новая знакомая.
Так я впервые попал в Женину квартиру. Жила она одна. Это не было удивительно в военное время. Больше меня удивило, что жила она одна в трех комнатах. Это было довольно странно для одинокой студентки. По московским обычаям здесь должно было бы жить три семьи.
Вместо задачек Женя заставила меня переставлять мебель. Через час она разговаривала со мной на ты и угощала меня папиросами, как хозяйка дома угощает поденщика. То, что казалось мне межзвездной мечтой стало бесконечно близким и простым.
С первого-же дня меня поразил образ жизни Жени. Ей было восемнадцать лет, но самостоятельна она была не по летам. Позже из обрывков слов я понял, что отец ее кадровый военный. Говорила она об этом неохотно и вскользь. С большой теплотой она отзывалась о маме, которая работает военным врачем на фронте. Было заметно, что она чувствует себя покинутой и одинокой. 'Как цыганка...' - с легким налетом горечи невольно вырвалось у Жени однажды. Более подробно говорить о своих семейных делах она не захотела.
Женя казалась мне покинутым ребенком и я старался помочь ей чем мог. Она чутко отвечала на мое внимание. Как-то вечером, с обычной для нее непосредственностью, она обвила мне руки вокруг шеи, откинула назад свою встрепанную головку, и заглянув мне в глаза просто сказала: 'Знаешь, Гриша, я так привыкла к тебе... Поцелуй меня! Только крепко - крепко!'
Жизнь Жени так я осталась для меня загадкой. Часто она отправляла меня получать для нее тяжелые посылки. Там были в изобилии вещи, которые трудно достать в военное время. Это иногда вызывало мое подозрение, граничащее с ревностью. Но Женя только смеялась: 'Хоть отец и бродяга, но все-же заботится обо мне!'
Однажды я встретил в ее квартире пожилого седого человека. Когда он ушел, Женя мельком показала мне несколько исписанных бланков с печатями. На бланках под красным гербом стояло: 'Военная Коллегия Государственной Прокуратуры Союза СОР'.
'Это один знакомый отца. Эти бумажки мне нужны, чтобы оправдаться за прогулы в Институте', - небрежно бросила Женя бланки в ящик стола.
Я только покачал головой. Ведь это верховная судебная инстанция НКВД! Такие бланки опасно даже в руках держать, а этой девчонке люди приносят их на дом, чтобы она оправдалась за прогулы. Видимо у нее были какие-то сильные связи.
Женя была непревзойденным сорванцом. Как-то раз она собиралась в театр со своей подругой Лорой, студенткой Института Кинематографии. Лора славилась своим птичьим умом и хорошенькой мордашкой. По каким-то соображениям я в театр не приглашался.
'Мы идем в театр по делам', - объяснила мне Женя, - Ты посиди здесь и почитай. Не смей уходить! Я скоро вернусь'.
Затем она начала переодеваться. Когда Лора вопросительно посмотрела на нее, то она со смехом успокоила подругу: 'Гриша свой человек. Можешь не стесняться. Переодевайся!'
Я инстинктивно заподозрил что-то недоброе, но так-как в других комнатах было холодно, то я взял в руки газету и изобразил мое отсутствие. Женя с Лорой вертелись перед зеркалом, споря у кого лучше линия спины и другие линии. Наконец Женя призвала в качестве судьи меня. Прежде чем опустить газету я немного поколебался, но затем любознательность взяла верх над осторожностью. Только лишь я опустил край газеты, как мне в голову полетела тяжелая книга:
'Ты куда смотришь? Ты и не глядя должен знать кто лучше!' - поучительно произнесла Женя.
Так и дружили мы с Женей в этой увешанной коврами комнатке. За окном били зенитки, полыхало прожекторами московское небо. Где-то гремела война, на фронтах текла кровь. Потом пришел и мой черед надеть солдатскую шинель.
И вот теперь я снова здесь.
В широкое окно падают багровые лучи заходящего солнца. Они секут перламутровыми полосами морозный воздух за окном, бесшумно скользят между складками занавеси, рождают в комнате тихую пляску искрящихся пылинок. Лучи уходящего солнца упираются в ковер на стене. Бархатный узор вскипает янтарной влагой диковинных южных плодов, тлеет угасающим светом неизведанного сказочного мира, где есть все то, чего не хватает нам в жизни. Узор медленно гаснет, теперь он истекает кровью. Он теплый, он густой, он дымится. Краски умирают как день за окном, становятся все глубже, все темнее. Они зовут к чему-то томительному и непостижимому, далекому и прекрасному. На что они похожи сейчас? На черно-красное, терпкое как мускат, кавказское вино. Такое вино пьют в знак любви и кричат 'Горько!'
Я поднимаю руку и осторожно касаюсь играющей красками бархатной ткани. Я уверен, что она должна быть теплой, что я почувствую эту теплоту, что на моей ладони останутся уходящие краски. Я хочу поймать, остановить их.
'О чем ты думаешь, Гриша?' - вдруг тихо спрашивает Женя.
'Так вот спишь в траве, а потом откроешь глаза', - думаю я вслух. - 'Перед носом ползет мурашка. Стебли такие большие, а бедная мурашка такая маленькая. Ползет бедняга, торопится, падает и опять торопится... А куда она торопится? Подставь ей палец - она поползет по пальцу. А стоит опустить другой палец и - нет мурашки. Так вот и наша жизнь. Думаешь, что ты что-то из себя представляешь... А потом откроешь глаза - и видишь, что ты только мурашка...'
'Чего это тебе пришло в голову именно сейчас?' - удивленно поднимает брови Женя.
'Я сейчас так счастлив... Жалко, что нельзя остановить счастье. поймать его... В конце - концов мы только мурашки...'
Женя тихо трется щекой о мое плечо: 'Замечал ли ты когданибудь, что женщины разные? Возьми Лору - ведь она самка и только. Она чувствует, что сахар - сладкий, а снег холодный. И это все! А иногда хочется что-то другое, по ту сторону желания...
Отрезанная от мира тишина комнаты в угасающем свете дышит нетронутым покоем. По всей земле, от края и до края, течет кровь, а здесь... Хочется думать и говорить о чем-то хорошем, чистом. И это особенно чувствуется солдату, вернувшемуся вчера с фронта.
'Хочешь, я расскажу тебе историю одной чистой любви?' - спрашиваю я.
'Если там есть что-нибудь такое...' - Женя просительно смотрит на меня. - 'То лучше не говори'.
'Нет, там не было абсолютно ничего. Даже ни одного поцелуя', - говорю я. - 'Вот ты сейчас заговорила о женщинах. Грязные душонки рассказывают истории о фронте. О женщинах на фронте. А я на фронте узнал другое - величие души женщины. Девушка в серой шинели! Да я бы эти слова золотом по мрамору выбил...'
Слова раздаются неестественно громко в тишине полумрака. Я дрожащими пальцами глажу каштановые волосы Жени, чтобы успокоить себя.
'Когда солдат истекает кровью - это одно' - говорю я, не слыша своего голоса. - Но когда этого солдата несет на руках женщина - это другое...'
'Когда я был ранен, то меня привезли из медсанбата в стационарный госпиталь', - говорю я. - 'Как в бреду - среди ночи приемка раненых, все кругом качается. Куда-то несут на носилках, укрыв с головой одеялом. Очнулся я в рентген-кабинете. Яркий свет. Представляешь себе - голый, обезображенный, самому смотреть противно. Я лежу на столе, а надо мной склонилась девушка - медсестра. Вижу только темно-русую голову. Косы заплетены вокруг головы открытый затылок и нежная кожа на шее. Когда она начала переворачивать меня, я увидел ее лицо. Глаза большие, голубые, и чистый лоб. Она осторожно переворачивает меня. Я тяжелый, трудно ей, бедняжке. Ведь среди ночи. не спит... Заскрипел зубами - стараюсь сам перевернуться и не могу. Слезы от обиды выступают'.
Женя слушает, затаив дыхание.
'И тут она на меня посмотрела', - продолжаю я. - 'Наверно никто так не угадывал мысли друг-друга, как мы по этому взгляду. Никогда еще женщина не казалась мне такой красивой. Ведь я был только одним из тысяч грязных окровавленных существ, а она так заботилась обо мне. Я тогда хотел поблагодарить ее этим взглядом ...'
'Только, ради Бога, не кончай плохо', - шепчет Женя, трепеща всем телом. - 'Как бы я хотела быть на ее месте!'
'Потом я лежал в госпитале три месяца. Когда уже ходил, то как-то разговорился с сестрой нашей палаты Тамарой. Жаловался ей на тоску - выл как собака на луну. Затем случайно вспомнил сестру из рентген-кабинета.
'А, это Вера!' - говорит та.
Через несколько дней Тамара снова подходит ко мне: 'Вера хочет тебя видеть. Можешь встретить ее в клубе', - потом недоуменно добавляет. - 'Зачем это ты ей понадобился?'
Женя широко открытыми глазами смотрит куда-то в даль.
'Раненым в клуб ходить запрещалось. Одежда у всех отобрана - только белье да халаты. Но мы так делали: у одного под матрасом сапоги, у другого - брюки, у третьего гимнастерка. Ну по очереди и ходили', - рассказываю я дальше, вспоминая эвакогоспиталь ЭГ-1002. - 'Перед концертом в фойе играет оркестр. У стены стоит Вера и еще несколько сестер. Я смотрю и боюсь подойти. Потом набрался храбрости и приглашаю Веру на танец. И вот что интересно - слова мы с Верой не сказали, но только она мне положила руку на плечо, как чувствую, что Тамара не обманула. Потом она видит, что мне трудно танцевать, увела меня в сторонку, где меньше людей, и весь вечер мы с ней там просидели. Чудная она была девушка, студентка - медичка'.
'Ну, а потом?' - спрашивает Женя.
'Потом начался концерт. У двери стоит политрук и вылавливает раненых. Я прислонился у лестницы как подзаборный пес. Вера с подругами заходит в зал последней. Затем на глазах подруг и политрука возвращается назад, берет меня под руку и уводит из клуба. Это не шутка - личные знакомства сестер с ранеными преследуются начальством. А ради чего?! Стояли при луне под березами и говорили. Как в шестнадцать лет'.
'Неужели вы не поцеловались?' - шепчет Женя.
'Нет. Это мне показалось бы преступлением' Видно, она хотела вылечить не только мое тело, но и мою душу. Жалко ей стало тоскующего солдата'.
'Ты помнишь ее и теперь?'
'Да... По ту сторону желания', - отвечаю я задумчиво. - 'Вот ты заговорила о душе женщины. Вера была настоящая женщина. Я вспоминаю ее каждый раз, когда слушаю 'Походный вальс' - 'Завтра снова в поход... Так скажите же мне слово - сам не знаю о чем...' Когда я вернулся в свой корпус, то меня ожидал приказ , о эвакуации в другой госпиталь. Мы даже не успели проститься'.
В этот первый день нашей встречи Женя была исключительно мила. Только когда я сказал ей, что теперь учусь в Академии, глаза ее потемнели:
'Но ведь это значит, что ты должен будешь навсегда остаться в Армии'.
Я беспомощно пожал плечами и, чтобы как-то оправдаться, сказал: 'Но ведь твой отец тоже кадровый военный'.
'Вот потому я и живу как беспризорница', - ответила Женя, повернувшись ко мне спиной и смотря в стену. - Теперь мне как раз недостает, чтобы ты стал таким-же бродягой, как отец'.
= 2 =
В Москве исключительно строгие и придирчивые комендантские патрули. Они не только проверяют документы, но и тщательно следят за соблюдением военнослужащими порядка формы. Если у кого-нибудь из военных недостаточно начищены пуговицы, грязные сапоги или оторван хлястик на шинели - тому не миновать комендатуры и нескольких часов занятия строевой подготовкой в порядке наказания.
Комендантским патрулям, стоящим у эскалаторов станции метро 'Красносельская', больше всего желчи портят нахальные и самоуверенные существа в военной форме, с недавнего времени регулярно появляющиеся на этой станции. На плечах - нормальные солдатские погоны, но с каким-то диковинным золотым кантом по красному полю. Солдаты с золотыми кантами все как один выряжены в новенькие офицерские шинели зеленого английского сукна. Мало того - на них вызывающие зависть скрипящие хромовые сапоги, тугие офицерские пояса с пряжкой - звездой и портупеей, на голове - ухарски сдвинутые на ухо меховые шапки. Даже шапки и те сделаны не, как обычно, из цигейки, а из серого каракуля! Не всякий офицер может позволить себе такую роскошь! Многие из этих Франтоватых солдат бесцеремонно размахивают в руках портфелями. В Армии руки служат для отдавания чести и для вытягивания по швам, а не для портфелей.
Сначала комендантские патрули просто остолбенели от такого неслыханного нарушения всех основ воинского регламента. Затем, предвкушая богатую добычу для гауптвахты, стали требовать у золотопогонных солдат красноармейские книжки. Увидев вместо красноармейских книжек красные удостоверения личности с гербом и золотыми буквами 'Военная Академия' они ошарашенно откозыряли нарушителям формы и пожали вслед плечами: 'Тут без пол-литра не поймешь! Погоны солдатские, документы офицерские!?'
Некоторые из слушателей 1-го курса нашей Академии не имеют офицерских званий. Когда сыну какого-нибудь московского вождя пролетариата подходит срок идти в Армию, то вождь запросто звонит по телефону Начальнику Академии генералу Биязи: 'Николай Иванович, как живешь? Как дела идут? Я к тебе своего наследника пришлю, поговори там с ним'. Таким образом можно служить в Армии, даже в военное время, не уходя из дома, не подвергаясь всяким фронтовым случайностям и одновременно получая завидную профессию.
В отличие от других Академий нам разрешается проживание на частных квартирах, а не только на казарменном положении. Звания в Академии повышаются на одну степень после окончания каждого курса. Поступивший на 1-й курс без звания оканчивает последний курс с чином капитана. Одновременно можно встретить капитанов, обучающихся на 1-м курсе. Состав довольно пестрый.
Главную роль в Академии играют не звания, а на каком курсе и факультете данное лицо находится, 1-й курс, выстроившись по отделениям, ожидает своей очереди в столовую. В это время в двери без строя и безо всякой очереди протискиваются по одиночке такие-же слушатели как они. Стоящие в строю с досадой переминаются с ноги на ногу и вздыхают в бессильном негодовании: 'Эх, этот четвертый курс!' Последний курс находится на положении вольнослушателей, ему даны многие поблажки и вольности. Разрешается даже получать сухой паек на дом - то, что не положено самим офицерам - воспитателям.
На нашем IV курсе Немецкого Отделения Западного Факультета всего восемь человек слушателей. Всех их набрали из самых различных мест, большинство уже не в первый раз на университетской скамье. Состав исключительно сильный, но и требования соответственно высокие. Работать приходится много и напряженно. Помимо текущих дисциплин, нужно догонять так называемые спец. дисциплины за предыдущие курсы. Например: 'Устав Армии', 'Вооружение Армии', 'Организация Армии', 'Службы спец. назначения Армии'. За скромным обозначением 'спец. назначения' понимается разведка и контрразведка. 'Армия' само собой разумеется не советская, а немецкая. Ни один советский офицер, даже в своей специальной области, не знает столько о Красной Армии, сколько должны знать слушатели нашей Академии о всех родах войск 'своей' Армии, т. е. немецкой, английской и т. д. в зависимости от отделения, где он находится.
Учебниками по спец. дисциплинам обычно являются оригиналы документов или уставов соответствующей Армии. Лекции по особенно свежим или деликатным предметам конспектировать запрещено. Уже готовые конспекты, отпечатанные на гектографе и тщательно пронумерованные по экземплярам, можно получить под расписку и залог своих документов для изучения в помещении особого учебного зала. 'Содержание этих конспектов отстает от жизни не больше, чем на месяц. Информационный материал освещает не только уже существующее, но и еще находящееся в стадии разработки или проектирования. Часто к стандартным конспектам приложены фотокопии подлинников. По качеству фотографии можно судить, что часть из них сделана с трофейных документов или предметов, часть - в другой, менее удобной и спокойной, обстановке. Иногда ясно видна работа микрокамеры. Такие камеры помещаются в пуговицу, головку замка дамской сумочки и т.д.
Человек, поверхностно ознакомившийся с какой-нибудь наукой, обычно склонен утверждать, что он знает данный предмет в совершенстве. Чем больше человек узнает, тем меньше становится у него уверенности в своих знаниях. Теперь нас учат забавным вещам. Заставляют штудировать подлинники средневековой литературы на готском и древне - верхненемецком языках, которые не разберет даже сам современный немец. Кто читал 'Песнь о Нибелунгах', столкнувшись с ней в подлиннике, только задумчиво почешет затылок, но не поймет ни слова. По тому, как человек произносит слова 'жареный гусь', мы должны определять откуда он родом с точностью до нескольких километров.
Никогда в жизни не поверю я человеку, утверждающему, что он знает что-то в совершенстве. Мне вспоминаются слова профессора математики Зимина, слывшего как философ - богослов. В ответ на утверждение одного студента, что тот прекрасно знает математику и не согласен с поставленной ему тройкой, профессор Зимин буркнул: 'На пятерку знает математику только Бог, я сам знаю на четверку, а самый лучший студент - на тройку. Идите, молодой человек, подучите получше!'
Мы должны знать, в каких местностях Германии что пьют и едят, как одеваются и какие там характерные привычки. Мы должны знать все мельчайшие приметы каждой национальной группы, должны базошибочно определять марки немецких вин с деталями, необходимыми для коммивояжера по винам. Нас учат, население каких немецких провинций недолюбливает своих-же немецких компатриотов, каких именно, по каким причинам и какими словами они ругают друг-друга. При разговоре с баварцем можно завоевать его симпатии, обругав известным словцом пруссаков. Нам дается исторический генезис всех живых и мертвых, политических и экономических, идеологических и религиозных противоречий внутри германской нации. Так хирург изучает очаги болезни и слабые стороны пациента.
История германской компартии преподносится нам в значительно ином изложении, чем в нормальных учебниках по истории коммунистического движения. Лектор при этом обычно употребляет термин 'наш потенциал' или другие более точные определения. Просидев два часа на лекции, ни разу не услышишь слово - компартия. Конспекты по этим лекциям было бы интересно почитать самим немецким коммунистам. Некоторые из них честно думают, что они борются за лучшую Германию. Политическое движение - это в каком-то роде и степени не что иное, как ловля легковерных людей. Вожди, соприкасающиеся с Коминтерном, конечно, лучше ориентированы в этом щекотливом вопросе.
Однажды кто-то из слушателей задал лектору вопрос: 'Чем объяснить, что теперь мы не имеем коммунистических перебежчиков со стороны немцев?'
'Если вы подумаете, то сами поймете почему. Я не хочу отнимать время у аудитории, объясняя столь элементарные вещи', - ответил лектор. - 'Нам не нужны перебежчики. Нам эти люди гораздо полезнее, оставаясь на той стороне и работая для нас'.
Этот лектор, одновременно с нашей Академией, читает курс 'Подрывная работа в тылу' в Высшей Разведшколе РККА.
Малоценность перебежчиков с данной точки зрения - это одна сторона дела. Но если взять глубже. Куда делась массовая германская компартия? Германия была первой в мире державой, завязавшей тесные дружеские и торговые связи с Советской Россией. В Германии была самая сильная компартия и самый ярко выраженный промышленный пролетариат в Европе. Германская компартия и германский пролетариат были для нас образцом пролетарской сознательности и солидарности. Коммунизм в свое время пустил глубокие корни в душе немцев. Предполагалось, что Германия будет следующим звеном в цепи 'мировой революции'. Кепка Тельмана была известна нам так же хорошо, как и борода Карла Маркса. И вдруг!
Теперь немцы сражаются как черти, никто в плен не перебегает, а наша пропаганда, забыв о 'классовом подходе', поставила на всех немцев клеймо 'фашист' и призывает только к одному - 'Убей немца!' Ведь пересадить всех коммунистов в концлагеря Гитлер не мог. Этого не утверждает даже наша пропаганда. И вот теперь нацизм цветет пышным цветом! Где-же коммунистическое сознание, пролетарская солидарность, классовая борьба и т.д. проч.?
Недавно наша Академия перешла в новое помещение рядом с Академией Механизации и Моторизации Красной Армии им. Сталина в Лефортово. Когда-то здесь было юнкерское училище, затем артиллерийская школа. Здания довольно неуютные, пахнет казармой. Зато для командования разрешена основная проблема - все мы находимся под одной крышей, за одним забором, посреди комплекса зданий имеется учебный плац, а где-то позади - гауптвахта.
В осенние дни можно часто наблюдать поучительную картину. По двору Академии бродят несколько слушателей под конвоем таких-же слушателей часовых. С арестантов сняты погоны и пояса, в руках у них метлы и совки. Они, не торопясь, сметают в кучи листья, беспрерывно падающие с деревьев под ударами осеннего ветра. Труд этот столь-же продуктивен, как наполнение водою бочки без дна. Но арестанты не унывают и не торопятся. До обеда еще далеко, а в камере скучно. Несколько неприятней, когда их строят в линию на расстоянии нескольких шагов друг от друга и пускают собирать окурки по двору. Немного стыдно.
Проходящие по двору слушатели подбодряют своих попавших впросак товарищей: 'А, Коля, опять сидишь! За какие подвиги? Сколько заработал?' Другие останавливаются и ищут глазами среди арестантов кого-либо из генеральских сынков. Все-таки интересно - отец генерал, а сын по двору окурки под конвоем собирает.
Жертвы гауптвахты это обычно слушатели первого курса, многие из которых еще не знакомы с армейской дисциплиной. Для них в основном и изобретено педагогическое наказание в форме подметания листьев и сбора окурков. Этим у них отбивают охоту к свободному мышлению и вколачивают чувство безусловного повиновения приказам начальства. Они должны раз и навсегда запомнить, что на военной службе приказ - это высший закон. В них воспитывается соответствующий безусловный рефлекс.
На дверях гауптвахты кто-то старательно вырезал ножом: 'Я научу вас свободу любить!'
Это теперь модная фраза в Армии. Генералы покрикивают эти слова на офицеров после очередной проверки или инспекции, где обнаружена недостаточная дисциплина. Сержанты в учебных подразделениях орут эти звонкие слова в лица солдатам в сопровождении матерщины, а то и просто зуботычины.
Есть на это и тихий, но многозначительный, ответ: 'До первого боя...' Не даром по новому уставу офицеры идут не впереди своих рот, а позади их.
Да, не узнать теперь Армию! Многое изменилось за время войны, изменилось в самые неожиданные стороны!
Многие из нас искренне возмущаются методом обучения солдат в запасных частях перед отправкой на фронт. Там солдат учат почти исключительно строевой подготовке, повиновению команде 'направо' и 'налево', отдаче чести начальству и хождению в сомкнутом строю. Сплошь и рядом винтовки у солдат деревянные. Часто солдаты попадают на фронт, ни разу не выстрелив из настоящей боевой винтовки. Казалось бы что это абсолютная глупость?! Так ворчат и сами солдаты, но потом привыкают и повинуются. Иногда это объясняется причинами местного порядка. Но общие планы идут сверху и имеют свой глубокий смысл.
Для Кремля не важно, если солдат умрет, но гораздо хуже, если солдат не будет повиноваться. Исходя из этого, планируется обучение. Самое важное, чему следует обучить солдата - это безусловное повиновение. Умри, а приказ выполни! Поэтому элементарное обучение солдата начинается с истребления в нем всякого стимула к самостоятельному мышлению. Солдата приучают чувствовать себя только лишь безотказной единицей в строю, в системе, в том целом, что создает Армию и Государство.
Получив боевой приказ, означающий верную смерть, солдат может подумать, что это бессмыслица и поколебаться. Поэтому его заранее приучают делать бессмысленные вещи и повиноваться. Солдат перед отправкой на фронт гоняют изо дня в день с деревянными винтовками по команде 'на плечо', т. е. как ходят только на параде. в таком духе их дрессируют на морозе от зари до зари: направо, налево, на плечо, к ноге... После такой многочасовой 'боевой подготовки' их заставляют с песнями идти за километр в столовую, возвращают несколько раз назад к исходному пункту и требуют, чтобы пели громче. По пути в столовую всю роту несколько раз кладут в снег и приказывают ползти вперед 'по-пластунски'. Солдаты голодны, а в столовой ждет заманчивая вода с капустой и кусок черного хлеба. Можно подумать, что все это глупость?!
Нет, нет... Это очень хорошо продуманные и спущенные сверху директивы. Это нововведение последнего времени на базе изучения предыдущего опыта морально-воспитательной работы в Армии. Это диалектический закон о том, что все движется, все изменяется. Кремль знает, что он делает!
В середине зимы я попал во внутренний караул по Академии. Старшекурсники обычно несут команду и развод караула, слушатели младших курсов стоят на постах. По караульному расписанию я оказался начальником караула по гауптвахте.
Половина моих арестантов, общим количеством человек около пятнадцати, сидела за двойки по экзаменам, остальные - за нарушение дисциплины. После утренней 'зарядки', в форме сбора окурков по территории Академии, арестантов под винтовками ведут на завтрак. Обычно это делается после того, как позавтракает весь состав Академии. Здесь арестанты чувствуют себя хозяевами положения. Повара щедро наваливают им полные миски рисовой каши со сливами, какао они таскают с кухни целыми ведрами. Хотя слушателям Академии и полагается 9-я, так называемая 'академическая' норма, но большинству слушателей ее не хватает, добавков не полагается. Единственные, кто сыт до отвала - это арестанты. Повара знают, что после завтрака их пригонят колоть дрова для кухни - значит нужно накормить 'рабочего человека'.
Один из моих арестантов с самого подъема объявил забастовку. Когда других арестантов вывели на сбор окурков, он коротко заявил: 'Я такими вещами не занимаюсь'. Когда я вернулся специально за ним на гауптвахту и предложил ему идти на завтрак, то он только небрежно отмахнулся: 'Я такого кушать не могу!'.
'Бедный парень!' - подумал я, - наверное у него желудок не в порядке'.
'Может тебе курить нечего - так я пошлю кого-нибудь на рынок за махоркой?' - участливо предложил я. Хотя курить арестованным запрещается, но... свои люди. Конвойные частенько бегали на рынок за куревом для заключенных. Может завтра с самим такой грех приключится.
'Нет, спасибо', - ответил мой арестант. - 'Я махорки не курю. Хочешь - закури?!'
Он протянул мне раскрытую пачку 'Казбека'. Большинство из нас курило махорку, в изобилии продаваемую инвалидами на каждом углу. Табачное довольствие в тыловых армейских частях, даже в Академиях, не положено, а покупать папиросы в 'Люксе' не по карману офицерам даже при наличии лимитной книжки и скидки на 15 %. Лимитные книжки мы обычно продавали деревенским бабам, охочим до ситца. Жалование у большинства из нас 600-800 рублей, на руки приходится половина. Тут не раскуришься 'Казбеком' по 80 рублей пачка.
Позже от арестантов, коловших дрова на кухне, я узнал, что забастовщик уже второй день ничего не ест, и что он ожидает 'папы', как иронически заявили дровоколы. Когда после обеда все арестанты были водворены в свою квартиру под замком, я ближе присмотрелся к арестанту, ожидавшему 'папы'.
Ему было лет двадцать, но на его лице, изможденном и овеянном пренебрежительной усмешкой ко всему окружающему, были ясно написаны все следы ночной жизни столичного города. Такие лица часто встречаются в среде, где люди хотят слишком многого от жизни. Бледная желтоватая кожа, мешки с синими кругами под глазами, отвисшие углы рта, густо намазанные бриллиантином черные волосы, узкие выбритые усики над верхней губой - последняя новинка американских кинобоевиков.
Стараясь возместить свое одиночество в первой половине дня, черноусый завязал оживленную беседу с вернувшимися после работы арестантами. Надо отдать долг - беседа была интересной. Он был исключительно в курсе дел всего закулисного московского мира. О политике он говорил так, как-будто каждый день запросто бывал в Кремле.
Заинтересовавшись разговором, я приказал часовому открыть дверь в камеру и замкнуть наружный вход. Делалось это просто - часовой плотно засовывал свою винтовку в ручку поперек входной двери. После этого мы вместе с арестантами уютно расположились в коридоре, покуривая и болтая. Кто на скамейке, а кто просто, поджав ноги, на корточках под стенкой.
Когда я еще раз поинтересовался почему он не кушает, черноусый с таким видом, как будто этот предмет не заслуживает внимания, махнул рукой: 'От такой пищи я только заболею. Я подожду! Что вы думаете - я от звонка до звонка сидеть буду?! Папа обещал зайти завтра к генералу'.
Из арестантской ведомости я знал, что посажен он 'на всю портянку' т.е. на 10 суток, из которых сидел только второй день. До последнего звонка было еще далеко.
'Неужели ты дома лучше кушаешь?' - восхищенно спросил я и сделал большие глаза.
Мое наивное восхищение подействовало.
'Я дома только и вижу, что шоколад, да сливки', - ответил черноусый, еще больше кривя губы. - 'Торты в шкафу - бери когда хочешь. Это, конечно, днем. А вечером я всегда в 'Метрополе' или в 'Москве'. Там тоже покушать можно'.
Он говорил таким само собой разумеющимся тоном, как будто предполагал, что каждый из его собеседников проводит вечера в этих роскошных ресторанах, предназначенных только для интуристов и 'особой' публики. Большинство москвичей знает о этих местах только то, что все оффицианты и обслуживающий персонал этих ресторанов являются агентами НКВД и заходить туда простому смертному опасно. Если кто-нибудь заходит туда несколько раз подряд, то затем его вызывают в НКВД, предъявляют ему его счета из этих ресторанов, каждый из которых равняется месячному заработку нормального человека, и вежливо просят подвести дебет-кредит, отчитаться в своих доходах и расходах.
'У тебя папа наверное хорошо зарабатывает', - заметил один из арестантов.
'Да, не-е-ет', - снисходительно процедил сквозь зубы черноусый, - 'Он в Це-Ка работает...'
Окружающие ответили на это почтительным молчанием, продолжая посасывать благовонный 'Казбек' которым их щедро наделил отпрыск папы из Це-Ка.
До самого отбоя черноусый развлекает нас рассказами о том, как замечательно танцует дочка маршала Тимошенко - голая, на столе или рояле, во время интимных попоек в замкнутом придворном кругу. Он смакует грязные подробности столь-же грязных амурных похождений кривоногого сына члена Политбюро Анастаса Микояна. Самого Микояна он запросто называет 'Стасик', его сына тоже какой-то приятельской кличкой. Судя по тому, с каким знанием дела он воспроизводит все детали, можно предположить, что и он сам участвовал в этих оргиях. Эти рассказы без сомнения были бы очень поучительны для профессора невропата или следователя по сексуальным делам.
Меня поражает, что все эти истории в точности совпадают с тем, что я уже не раз слыхал от Жени. По-видимому, это не выдумка.
Столь же бесцеремонно черноусый открывает последние страницы запретной книги и поведывает нам интимные детали из жизни самого Вождя. Мы узнаем, что за Светланой долгое время безуспешно волочился один из известных московских режиссеров, пока заботливый папаша не отправил назойливого поклонника в Сибирь. Позже Светлана искренне полюбила простого и скромного студента. Этому чистому роману на каждом шагу мешала многочисленная лейбгвардия НКВД, следившая за каждым ее шагом. Даже в темные московские ночи Светлана не решалась на поцелуй, зная, что за каждым кустом сидит шпик, который обо всем доложит папе. Папе это тоже в конце концов надоело, и он уже собирался отправить бедного студента вдогонку за режиссером. Но тут Светлана так энергично запротестовала, что папа только махнул рукой. Родную дочку в Сибирь отправлять неудобно, а монастырей теперь нет. Позже Светлана вышла замуж за студента, но, как клялся черноусый, без папашиного благословения. Будущий дедушка был поставлен лицом к де-факто. Тут черноусый историограф династии Джугашвилли хитро и многозначительно подмигнул.
Рассказывать такие вещи, да еще в такой многочисленной аудитории, для обычного человека означало играть со смертью. Но черноусый и глазом не повел.
С еще большим упоением он, закатывая глаза к потолку, перешел к цветастому воспроизведению похождений 'Васьки'. Судя по всему 'Васька' был его героем и жизненным идеалом. Самой яркой чертой характера 'Васьки' была его слабость к московским ресторанам и актрисам. По словам черноусого на фронт 'Васька' попадал лишь тогда, когда папе становилось невтерпеж и он запросто выгонял беспокойного сына на фронт для протрезвления. Черноусый клялся, что карьера каждой известной теперь московской артистки началась в 'васькиной' постели. Дальше следовали подробности семейной драмы режиссера Александрова и его последней жены Любови Орловой, где в тихую идиллию 'Васька' вторгся просто из 'любви к спорту'. Дебошам и пьяным скандалам сына Вождя черноусый посвятил по меньшей мере два часа восторженных песнопений.
'Да, твоя жизнь у тебя на лице написана', - подумал я про себя.
Дальше мы узнаем последние новости науки и техники.
'Костиков теперь тоже сидит', - заявляет черноусый, постукивая мундштуком 'Казбека' по крышке картонной коробки.
Костиков - изобретатель и конструктор реактивных орудий, офофициально называемых в армии гвардейскими минометами и получившими у солдат прозвище 'Катюша'. В 1937 г. в списке высших награждений, среди фамилий знаменитых генералов и работников военной промышленности, впервые мелькнуло имя никому неизвестного инженер-капитана Костикова. Позже он был официально объявлен конструктором 'Катюши', отличен многими высшими наградами и званием генерал-лейтенанта военно-технической службы. В годы войны, благодаря исключительно боевым качествам его детища - 'Катюши', Костиков считался одним из спасителей Родины в критический период войны.
'Не может быть!' - усомнился кто-то из арестантов, - 'Такого человека и посадить... '
'Это ничего не значит', - поучительно заметил черноусый, - под замком они лучше работают, чем на воле. Это уж проверено практикой. Помнишь Туполева? Единственный человек был, кто открытый счет в Госбанке имел. Заходи и бери сколько хочешь - миллион, сто миллионов. Тоже посадили, когда пришел срок...'
Черноусый совсем не дурак. Он трезво смотрит на вещи окружающего мира и строго понимает разницу. Классовую разницу. Кому - 'Метрополь' и артистки, а кому - '...под замком они лучше работают'.
Анатолий Николаевич Туполев - самый выдающийся советский авиаконструктор периода зарождения авиации в СССР. Все известные советские самолеты, - начиная с четырехмоторных машин, принимавших участие в спасении 'Челюскинцев', и кончая дальними бомбардировщиками, на которых Чкалов и Громов летали через Северный Полюс в Америку, - все они носили марку 'АНТ' и были плодами работы Туполева.
В 1937 году Туполев, вместе с тысячами и тысячами выдающихся Светских ученых, был арестован и бесследно исчез с горизонта. О его аресте люди узнали по тому, как самолеты 'АНТ' были переименованы в 'ЦАГИ'.
Спустя семь лет, во время прорыва линии Маннергейма на Карельском перешейке весной 1944 года, над нашими головами кружились тучи новых двухмоторных бомбардировщиков с ярко-красными втулками переменного шага винта - мы их так и окрестили 'красноносыми'. Это было новое детище Туполева. Все эти годы он по-прежнему работал над конструированием самолетов в специальном конструкторском бюро, где весь персонал состоял из заключенных. Условия отличались только тем, что у каждого за спиной стояла охрана НКВД, да еще тем, что работать заставляли гораздо напряженнее, чем на воле, обещая сокращение срока наказания и прочие поблажки. Вполне рентабельно - никакого открытого счета в Госбанке!
Когда после отбоя арестанты были водворены по своим камерам, лейтенант, несущий внутренний караул на гауптвахте, ни к кому не обращаясь, покачал головой и вздохнул: 'Таких паразитов на мыло надо пускать! Кроме шоколада он ничего не кушает... Ах ты, мать твою за ногу!'
На следующее утро к подъезду, где помещается кабинет Начальника Академии, подкатил чудесный лимузин. Полный маленький человек в кожаном пальто и дорогом заграничном костюме по хозяйски взбежал вверх по ступенькам. Я наблюдал за всем этим из окна караульного помещения, расположенного как раз напротив генеральского подъезда. Через несколько минут на столе за моей спиной зазвонил телефон - генерал приказывал отпустить 'папенькиного сыночка' из под ареста досрочно.
Когда часовой привел арестанта с гауптвахты в караульное помещение, где я должен был вернуть ему погоны, пояс и всякие мелочи из карманов, человек в кожаном пальто выходил из дверей направляясь к своему лимузину. 'Сыночек' моментально отскочил от окна - по-видимому он предпочитал не попадаться на глаза папаше.
Незаметно прошла в занятиях зима. Постепенно я втянулся в учебу, завел новые знакомства в Академии. Не помню, когда и каким образом я впервые встретился со старшим лейтенантом Белявским. Около тридцати лет, худощавый и подтянутый, он отличался непоколебимым спокойствием и внешним равнодушием ко всему. Вместе с тем, в душе это был на редкость горячий и увлекающийся человек.
Когда-то Белявский окончил университет в Ленинграде, затем специальные курсы по подготовке для работ заграницей. Он прекрасно владеет несколькими языками. Во время испанской авантюры он был послан в Испанию и провел там некоторое время в качестве 'испанца'. Какими-то загадочными путями Белявский сумел почти десять лет сохранить свои лейтенантские погоны. Его бывшие сослуживцы по Испании имеют теперь значительно более высокие погоны и должности.
Страстью Белявского является театр. За месяц вперед он покупает билеты на все премьеры в московских театрах. Иногда мне кажется, что он еще не отошел от той душевной травмы, котор
на заглавную О сайте10 самыхСловариОбратная связь к началу страницы
© 2008-2014

online
magazines pdf download
download magazine pdf
download ebooks pdf
XHTML | CSS
1.8.11